ди. Только уже прикры-
  тые простынями. И тоже с номерками на лапах... То есть на ногах. И вроде
  бы все они уже мертвые...
   А Шура - живой, слава Богу. Но ничем не прикрыт, в одной рубахе белой
  и без воротника...
   Я оглянулся - огромный зал с высоченными окнами. Пустой. И столы с
  накрытыми фигурами. По стенам изморозь, на окнах - лед, на полу - лед...
  Мне к Шуре никак не подойти! Я рвусь к нему и вниз соскальзываю...
  Скольжу, скольжу, царапаю лед когтями, еле-еле продвигаюсь!..
   - Шура!.. - кричу я. - Шурочка, это я - Мартын! Сейчас я доползу до
  тебя!.. Лежи, лежи, не нервничай...
   А Шура мне так спокойненько-спокойненько и говорит:
   - А я и не нервничаю. С чего это ты взял? Доползешь - так доползешь,
  нет - так нет. Какая разница?
   "Господи!.. Что он говорит?!" - думаю.
   А сам ползу по льду, когти срываются, и почемуто надо все время вверх
  ползти! И зацепиться не за что... И я скатываюсь назад. И снова ползу
  вверх!..
   - Ты бы накрылся чем-нибудь, Шурик! - кричу я ему. - Холодно же!...
   - Мне накрываться нельзя, - отвечает Шура и поднимает подол рубахи.
   А на груди у него - от горла чуть ли не до пупа - страшенный, ну
  просто кошмарный шрам! И зашит он через край, как Шура когда-то зашивал
  дырки на своих носках. Только шрам зашит не нитками, а какими-то толсты-
  ми веревками с большими узлами... И все это в запекшейся крови. И концы
  веревок, грязные, пересохшие, царапают его по телу, а из царапин сочится
  свежая