ьно изучал схемы выражений морды Котов,
  соответствующие их сиюсекундному настроению. А я специально для него
  корчил рожи, чтобы он мог отгадать - что я думаю в этот момент и что
  произойдет в следующее мгновение.
   Но уже доктора Ричарда Шелдрейса мы штудировали вдвоем, тренируя друг
  друга, помогая друг другу и зачастую поначалу не понимая друг друга. Од-
  нако потом все наладилось. Не сразу, но наладилось.
   Следующим этапом моего образования было - постижение прекрасного. Так
  сказать, прикосновение к искусству во всех формах.
   Начали мы с живописи. Шура сначала показывал мне репродукцию, а потом
  разругивал ее, говоря, что это, дескать, образец препошлейшего социалис-
  тического реализма.
   Я тупо разглядывал картинку и ловил себя на предательской мысли, что
  в этой картинке мне почти все очень нравится! Я на ней все-все понимал.
  А для Котов, оказывается, это самое главное.
   Когда же Шура, захлебываясь от восторга, совал мне под нос другую
  репродукцию и говорил, что это блистательный шедевр французского импрес-
  сионизма, вершина мирового искусства, но смотреть ее нужно издалека, ибо
  она написана в модной тогда манере и технике "пуантилизма", то есть из
  сочетания разноцветных точек, которые сливаются в единый зримый образ
  лишь при взгляде с достаточного расстояния, - я покорно отходил к проти-
  воположной стенке комнаты и искренне скорбел о том, что еще не дорос до
  понимания подлинного искусства...
   Мое тяготение к фотографии,