его одежды снова пахнуло кокаинчиком. Ох, не к добру это!
  Ох, не к добру...
   Ну, море, как море... Ничего особенного.
   Темно, сыро, холодно. Ужасно много воды вокруг, и шумит она так, что
  Водиле и Лысому приходится даже кричать, чтобы расслышать друг друга.
   Мы на самом носу нашего корабля. Это мне объяснил Водила.
   Водила и Лысый сидят на скамейке, курят. Уже ночь, на палубе никого
  нет, и Водила выпустил меня из сумки. Я примостился у его ног - от них
  хоть какое-то тепло идет.
   Сижу, смотрю вперед в далекую темноту и сырость, и чудится мне, будто
  я поздним вечером холодной, дождливой осенью сижу вместе с моим Шурой
  Плоткиным на подоконнике настежь распахнутого окна нашей квартиры на
  восьмом этаже и смотрю в черноту понурого ночного неба поверх обшарпан-
  ных крыш старых пятиэтажных домиков...
   В оранжевом свечении оконных квадратов поздних высоких домов крыши
  пятиэтажек покачиваются и дрожат, и я, словно завороженный, никак не мо-
  гу отвести глаз от этого покачивания. А Шура гладит меня по спине и так
  негромко-негромко спрашивает не своим голосом:
   - Нравится тебе море, КЫСЯ?..
   Тьфу, пропади ты пропадом!.. Тут же в черноту холодного ночного неба
  взлетели и там исчезли - и мой Шура, и наш дом, и наша квартира, и нас-
  тежь распахнутое окно...
   Дрожащие крыши пятиэтажек оказались небольшими волнами, косо бегущими
  нам наперерез, а оранжево-абажурный свет из окон высоких домов превра-
  тился в свет нашего корабля.