я в лапы. Тем более
  что ничего остроумного для ответа в голову мне все равно не пришло. А
  так как Джек был, наверное, по природе своей не очень разговорчив, то
  молчать с ним было очень удобно.
   Зато когда пришел второй гость - сосед Истлейков по лестничной пло-
  щадке, старый русский, живущий в Нью-Йорке уже лет двадцать пять, - мис-
  тер Могилевский, которого все почему-то называли "БОРИС", с ударением на
  букву "О", тут я, признаться, даже вспотел!
   Этот Борис был такой КОНТАКТНЫЙ, такой КОНТАКТНЫЙ, что удержаться от
  трепотни с ним - мне стоило больших усилий! Тем более что он мне очень
  понравился.
   Он был одет в такие потрясающие шмотки, которые я не видел ни у кого
  из знакомых мне мужиков. Даже у мужа дочери Фридриха фон Тифенбаха -
  Гельмута Хартманна, которого я взорвал вместе с тем подонком Францем Мо-
  зером в Рождественскую ночь в Грюнвальде. А уж на что Гельмут Хартман
  казался пижоном! Чтоб им икалось на том свете...
   С Рут и Джеком Борис говорил по-английски, а со мной и Тимуром
  по-русски. Что меня в нем еще подкупило - он не вставлял английские сло-
  ва в русскую речь, что делает большинство эмигрантов, назойливо де-
  монстрируя окружающим свою круглосуточную местечковую "западность".
   Тимур прошептал мне, что дяде Боре уже шестьдесят семь лет, - вот ни-
  когда бы не подумал!.. - что у него в сердце вшит какой-то стимулятор,
  чтобы еще хоть немного пожить, - ничего себе уха?!.. - и все свои пенси-
  онные