ался, бездарность?! - в отчаянии кричит мне Шура и
  плачет, плачет... - Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море по-
  казывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл "Кысей"... А ты!..
  Дерьмо ты, Мартын, а не "КЫСЯ"!!!
   - Кыся... А, Кыся!.. Ну-ка, открой глазки. Ишь, заспался. Кушать по-
  ра.
   Я открываю глаза. Передо мной - чистое, розовое, свежевыбритое улыба-
  ющееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешевым одеколоном. У Шуры
  Плоткина - точно такой же.
   Значит, мне это все приснилось?!. Значит, Водила - жив! Вот
  счастье-то!..
   И тут я вдруг, неожиданно для самого себя делаю то, чего никогда не
  делал с детства, с ушедших в далекое прошлое неразумных Котенкиных вре-
  мен: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы, и ужасно неумело пытаясь мур-
  лыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться мордой об
  наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться, запаха
  одеколона - не выношу.
   - Ну, надо же, какая ласковая тварь! - удивляется Водила. - А погля-
  деть, и не скажешь... На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня.
  Оголодал, небось? И с тетей познакомься. Дианой зовут. А это мой Кыся!..
   Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не "Диана",
  а самая обыкновенная Манька-поблядушка - судомойка из шашлычной Сурена
  Гургеновича! Я ее даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и
  Шура ее трое суток драл, как сидорову козу! У нее в шашлычной отгулы бы-
  ли,