колад. И болезнь
  стала отступать.
  
   Утром тысячи горожан запрудили центральную площадь. Толпа
  густеет, с кожевенных и металлургических заводов, из порта и с ткацких
  фабрик спешат новые группы рабочих и моряков. Люди возбуждены, многие
  обнимаются, целуют друг друга, поют песни.
   То и дело возникают ожесточенные короткие споры. Площадь все
  больше бурлит. Какие-то личности взбираются на ящики, на облучки
  экипажей, размахивают шляпами, кричат - призывают к "спокойствию и
  благоразумию", советуют "не устраивать беспорядков, анархии", избрать
  депутацию к городским властям, а самим разойтись по домам и ждать.
   Толпа отвечает негодующими возгласами. Кое-где ораторов
  стаскивают с импровизированных трибун, передают с рук на руки - они
  плывут над морем голов и исчезают на краю площади.
   Вспыхивает красный флаг. Он все выше, выше... Человек с флагом
  взбирается на плечи товарищей.
   - К тюрьмам, - кричит он. - Все идем к тюрьмам! Освободим наших
  братьев, узников самодержавия!
   Этот призыв подхватывают тысячи голосов.
   Появляются еще флаги. Они движутся. Толпа устремляется за ними.
  На улицы выливается человеческая река.
   Полицейских не видно, и люди ускоряют шаг. Это уже лавина,
  которую не остановить никакими силами.
   Человек пятьсот окружили каторжную тюрьму, взламывают ворота.
   Сашу оттеснили, она