ся глубокой старостью. Теперь, когда мне самой перевалило за
  тридцать, я начинаю мириться с идеей моей старой тетки... Да, старость не
  изглаживает в женщине стремлений к кокетству: забота о том, чтобы казаться
  не столь "поблекшей", иметь еще кое-какие "остатки красоты", быть интересной
  и, что всего удивительнее, наивное убеждение в успехе служит утешением
  всякой поблекшей красавице.
   Один мой приятель, хирург, рассказывал, что принужден был сделать
  операцию одной старой даме с фальшивой челюстью. Она не предупредила его об
  этом, потому что даже и на операционном столе не могла вынести мысли, что
  она может показаться слишком некрасивой и дряхлой! Эта неосторожность могла
  стоить ей жизни: она могла задохнуться во время хлороформирования!
   Вспоминаю еще, с какой наивной радостью одна дама, которой было уже за
  шестьдесят лет, рассказывала о маскараде, на котором в первый раз в жизни
  была в маске и домино, как к ней подходили мужчины, ухаживали за ней,
  называя ее "прелестной маской". И хотя смех, возбуждаемый в ее спутниках
  этой ошибкой, должен бы отнять у нее всякую иллюзию, однако уже самый факт,
  что старушка могла, как бы то ни было, произвести впечатление юности, грации
  и прелести и зажечь крошечную искру желания, согревал ее сердце и придавал
  блеск ее глазам!
   Как пример кокетства, упорно живущего за пределами юности, приведем тот
  факт, что знаменитая Диана де Пуатье, чтобы в 70 лет не показать, во что
  превратилась ее красота, которую Брантом называл ни с чем не сравнимой,
  всегда