ного поручения заложить основание всей жизни для неопределенно
  долгого ряда грядущих поколений, отличающихся именно данными, индивидуально
  и строго определенными, свойствами, которые они, эти поколения, могут
  получить только от него, как отца, и от его возлюбленной, как матери, причем
  самые эти поколения, как таковые, иначе, т.е. помимо него, никогда не могли
  бы достигнуть бытия, между тем как объективация воли к жизни этого бытия
  решительно требует. Именно смутное сознание того, что здесь совершается
  событие такой трансцендентной важности, - вот что поднимает влюбленного
  столь высоко над всем земным, даже над самим собою, и дает его весьма
  физическим желаниям такую сверхфизическую оболочку, что любовь является
  поэтическим эпизодом даже в жизни самого прозаического человека (в последнем
  случае дело принимает иногда комический вид). Это поручение воли,
  объективирующейся в роде, представляется сознанию влюбленного под личиной
  антиципации бесконечного блаженства, которое он будто бы может найти в
  соединении именно с этой, индивидуальной женщиной. На высших ступенях
  влюбленности эта химера облекается в такое сияние, что в тех случаях, когда
  она не может осуществиться, жизнь теряет для человека всякую прелесть и
  обращается в нечто столь безрадостное, пустое и противное, что отвращение к
  ней перевешивает даже страх смерти, и люди в этом положении часто
  добровольно обрывают свою жизнь. Воля такого человека попадает в водоворот
  воли рода; иначе говоря, последняя