рода. Вот почему,
  осчастливленный, Тезей обыкновенно покидает свою Ариадну. Если бы страсть
  Петрарки обрела себе удовлетворение, то с этого момента смолкли бы его
  песни, как замолкает птица, когда она положит свои яйца.
   Замечу кстати, что хотя моя метафизика любви должна особенно не
  понравиться именно тому, кто опутан сетями этой страсти, тем не менее, если
  доводы рассудка вообще могут иметь какую-нибудь силу в борьбе с нею, то
  раскрытая мною истина должна больше всего другого способствовать победе над
  страстью. Но, конечно, всегда останется в силе изречение древнего комика:
  "бессилен разум над тем, что само по себе лишено всякой разумности и меры".
   Браки по любви заключаются в интересах рода, а не индивидуумов. Правда,
  влюбленные мнят, что они идут навстречу собственному счастью: но
  действительная цель их любви чужда им самим, потому что она заключается в
  рождении индивидуума, который может произойти только от них. Соединенные
  этой целью, они вынуждены впоследствии уживаться друг с другом как знают; но
  очень нередко чета, соединенная этой иллюзией инстинкта, которая составляет
  сущность страстной любви, во всех других отношениях представляет нечто
  весьма разнородное. Это обнаруживается тогда, когда иллюзия в силу
  необходимости исчезает.
   Вот почему браки по любви и бывают обыкновенно несчастливы: в них
  настоящее поколение приносится в жертву для блага поколений грядущих. "Кто
  женится по любви, тот будет жить в печали", - говорит испанская пословица.
  Обратное