потому,
  что способен замещать какой-то другой. Для эротомана учебник сексологии - то
  же, что поваренная книга для умирающего от голода: как голодающий будет
  облизываться на описаниях пиров, оставаясь глух к литературным достоинствам,
  так же будет расщепляться художественный текст в сознании эротомана.
  Подобные аберрации чтения легче всего предотвратить, начисто изгнав секс из
  литературы. Но для самой литературы это было бы тяжелейшим увечьем: взгляд
  на человека, очищенный от феномена пола, может быть лишь частичным, а значит
  - искаженным. Исторически сложившиеся нормы социальной цензуры
  способствовали тому, что табу на описания сексуальной практики сохраняются и
  по сей день. Строгость этих табу в разных странах различна, хотя тенденция к
  смягчению запретов преобладает везде. Но терпимость эта нигде не достигла
  того уровня, который характерен для описания различных преступлений
  невротического характера: убийств и т.п. Это вызывает много нареканий, но
  остается несомненным и весьма устойчивым фактом. Видимо, для общественного
  сознания описание убийства не выглядит столь безнравственным, как описание
  соития: так распорядились моральные кодексы, на которых мы воспитуемся целое
  тысячелетие. Воспитание имеет и обратную силу: в школьных курсах сведения о
  древних культурах малоазиатского и средиземноморского круга, к которым
  восходит и наша собственная, наиболее смазаны и невнятны в той их части, где
  отличия этих культур от нашей проистекают из специфической эротической
  аксиологии, греховной