й асимметрии потоков эмпирического
  знания ощущается уже давно.
   Литература осознает эту ситуацию по-своему: обычная, нефантастическая,
  показывает, как изгоняемая из реальной жизни романтика чувства вынуждена
  прятаться (например, в микроповестях Дж. Кабаниса) или замыкаться в коконе
  извращений, как это происходит у Набокова. Фантастика - пугает и смешит нас
  картинами "тотально регламентированного секса". Но это уж - традиционная
  обязанность литературы. Жаль только, что "сайнс фикшн" нечасто обращается к
  реалистическому познанию процессов и явлений. В основном в ней, особенно в
  классических произведениях, царствует футурологическое викторианство,
  которое лишь заменяет архаичные фиговые листки транзисторным cache-sex
  (гульфиком - фр.).
   Мы уже убедились, что секс - это стрелка сейсмографа, регистрирующего
  потрясения от столкновений цивилизации с культурой, т.е. прагматического
  технократизма со стихийно противостоящими ему силами. Но вторжение
  эмпирического начала в сферу секса не сможет ограничиваться тем
  манипулированием, о котором хоть изредка, но говорит "сайнс фикшн".
   Ведь можно не просто манипулировать сексом, который дан нам биологически:
  можно вообще видоизменить его самым радикальным образом, преобразовав
  смелыми операциями саму психическую и физическую природу человека.
  Противозачаточные средства и эктогенез могут оказаться лишь первыми робкими
  шагами далеко идущей автоэволюции. Фантастика об этом молчит.
   ...К. Уилсон, enfant terrible (сорванец,