бви, не видят в любви мировой проблемы. Можно
  сказать, как относится к сексуальному акту и его последствиям христианское
  богословие, и этика, и научная биология, и социология, но неизвестно, как
  они относятся к любви. Ветхородовое богословие и ветхородовая наука и не
  могут знать любви. В любви есть что-то аристократическое и творческое,
  глубоко индивидуальное, внеродовое, не каноническое, не нормативное, она
  непосильна сознанию среднеродовому. Любовь лежит уже в каком-то ином плане
  бытия, не в том, в котором живет и устраивается род человеческий. Любовь -
  вне человеческого рода и выходит из сознания рода человеческого. Любовь не
  нужна роду человеческому, перспективе его продолжения и устроения. Она
  остается где-то в стороне. Сексуальный разврат ближе и понятнее
  человеческому роду, чем любовь, в известном смысле приемлемее для него и
  даже безопаснее. С развратом можно устроиться в "мире", можно ограничить его
  и упорядочить. С любовью устроиться нельзя, и она не подлежит никакому
  упорядочиванию. В любви нет перспективы устроенной в этом "мире" жизни. В
  любви есть роковое семя гибели в этом "мире", трагической гибели юности.
  Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда погибли от любви, и не случайно любовь
  их несла с собой смерть. Любовь Данте к Беатриче не допускала благоустроения
  в этом "мире", ей присущ был безысходный трагизм в пределах этого "мира".
  Над любовью нельзя ни богословствовать, ни морализировать, ни
  социологизировать, ни биологизировать, она вне всего этого,