овавшей вместе с другими мысленными структурами,
  которые он тоже видел, но уже не мог понять и потому разгребал, как прелые
  листья в осеннем лесу, не пытаясь поднять и поднести к глазам.
   Память жила отдельно от него, обладала собственной энергией, и это
  поражало. Он, такой, каким был десять лет назад, шевельнулся и напомнил о
  том, что не следовало восьмого июля шестьдесят четвертого года расставаться
  с Бертой. Ну, разлюбил. Ну, убоялся гнева Алены, а потом и вовсе выбросил из
  головы эту влюбленную в него девочку. Он потерял ее тогда из виду, потому
  что, изгнанная, она гордо исчезла куда-то, как могут исчезать из реальности
  лишь смертельно обиженные женщины, если они не подвержены жажде мести. А
  теперь он понял, что Берта уехала из столицы в Казань и там жила все эти
  годы, помня о временах, когда ее - так ей казалось! - любили, потому что
  настоящей любви в ее жизни не случалось ни потом, ни раньше, да и тогда не
  было тоже, она придумала любовь Аркадия, она ее нарисовала себе яркими
  красками, а когда краски выцвели и осыпались (слишком быстро для настоящего
  чувства), Берта все-таки сохранила нарисованную ею картину в своем
  сознании...
   И был еще другой Аркадий - тринадцатилетней давности. Он учился в
  юридическом колледже и не делал в те годы ровно ничего примечательного, он
  даже и в собственной памяти почти не сохранился - так, обрывки какие-то, не
  стоившие внимания, - но почему-то жил своей жизнью в одном из слоев этого
  странного