ого
  странного пирога и даже пытался (без успеха, конечно) вырваться из
  собственного, для него созданного, слоя в другие, где жил более
  привлекательной и разнообразной жизнью, тоже, впрочем, ушедшей в
  невозвратимое прошлое.
   Аркадий понял, что если станет разглядывать собственные жизненные слои,
  продолжавшие альтернативное существование, то никогда не сделает того, ради
  чего погрузился в эту бочку воспоминаний. И тогда, перестав видеть память и
  не отзываясь на уколы подсознательных инстинктов, он (это уже был не
  Аркадий, но и никем иным он пока тоже не был) сначала понял, потом ощутил и
  наконец увидел еще одного человека, который тоже был им самим, но в то же
  время другим, как может быть одновременно собой и другим электрон, мечущийся
  в защищенной, казалось бы, от внешнего мира, атомной оболочке.
   - Ну вот, - сказал тот, другой, - ты наконец-то приходишь в себя.
   - Я теряю себя, - сказал Аркадий, и это было действительно так.
   - Не очень-то ты себе был нужен, - хмыкнул тот, другой, - если потерял
  себя так легко.
   - Легко? Ты чуть не убил меня! - возмутился Аркадий.
   - Смерть - рождение, - философски отозвался тот, другой, и Аркадий не
  стал отвечать; какой смысл имело спорить о том, что истиной заведомо не
  являлось?
   Мир приобрел наконец вещественные формы, а тот, другой, чей голос был
  теперь легко узнаваем, хотя Аркадий никогда не слышал его прежде, предстал
  перед его глазами в том виде, в каком его хотело