детьми отправлялась погулять, а Абрам спал
  в своем кабинете.
   Он поднялся наверх и еще с лестницы услышал голоса. Говорили двое. Один
  голос Яков узнал легко - это был голос хозяина. В последнее время Яков
  приучил себя думать об Абраме именно так: хозяин. Если он мысленно
  произносил "Абрам", то мгновенно и независимо от желания уносился в юность,
  в те дни, когда Хая была его невестой и когда Абрам сделал все, чтобы их
  счастье не могло состояться.
   Второй голос был странным - высоким, будто девичьим, но в то же время
  будто и мужским, были в нем какие-то обертоны, присущие скорее басу, нежели
  высокому сопрано. Незнакомый голос, хотя и знакомый тоже. Яков где-то
  когда-то слышал его - это точно.
   Хозяина разбудил нежданный гость. Потому хозяин и злится - он терпеть
  не может, когда по утрам его будит кто-то другой, а не Яков, его секретарь.
  Яков, которого он приютил из милости и которому не устает ежедневно
  напоминать об его истинном месте в этом мире.
   Любой на месте Якова ненавидел бы хозяина и желал бы ему если не
  смерти, то увечья и несчастливой жизни. Но Яков об этом не думал. Он
  заставил себя об этом не думать, если, конечно, не произносить мысленно
  этого имени - Абрам.
   - Абрам, - сказал невидимый гость, - неужели ты так и не хочешь понять,
  что еврей не должен совершать подобного? Ты не еврей, Абрам!
   - Ради Бога, - раздраженно, но без тени страха, отвечал голос хозяина,
  - не нужно учить меня тому, что