собеседника, - хватит
  фиглярничать. Деньги этим цирком ты не вернешь, все по закону! Да ты
  материальнее меня, как я посмотрю.
   - Протяни руку, - спокойно сказал высокий голос. - Ну-ка, протяни свою
  жадную гнусную руку.
   Яков застыл за дверью, не в силах сделать ни единого шага. Он не
  понимал смысла разговора, но ощущал жуткое притяжение, которое влекло его
  слушать и не позволяло отступить, уйти, как это должен был сделать каждый
  порядочный человек. И еще он понимал внутренним чувством, что хозяину грозит
  опасность. Яков стоял, не желая, чтобы его обнаружили, и все-таки желая
  именно этого, потому что тогда внимание спорящих переключится на него, и
  приближавшаяся трагедия будет хоть ненамного отсрочена.
   В спальне между тем послышалось движение, скрип кресла, Яков узнавал
  звуки, он слышал их каждое утро: хозяин встал, приподнял полы халата, чтобы
  они не волочились по полу, сделал шаг, другой, шел он, судя по звукам, не к
  двери, а куда-то вправо, то ли к шкафу, то ли к окну.
   - Дурак ты, - сказал хозяин, и неожиданно тишину дома разорвал такой
  дикий, такой невообразимо высокий вопль ужаса, что ноги Якова подогнулись,
  он понял, что падает головой вперед и сейчас ударится виском о косяк, и...
   Он едва избежал удара, вытянув вперед руки, а вопль все еще звучал -
  пронзительный, как визг котенка, которому отрезают хвост тупым ножом. Яков
  ухватился обеими руками за этот вопль, будто он был материален, будто вопль
  обратился в веревку,