уй, - сказала Наташа, входя в лабораторию и собираясь
  чмокнуть Генриха Натановича в щеку.
   Он отстранился - сейчас любое прикоснование причиняло боль, лучше
  потом, минут через пятнадцать.
   Раскина правильно поняла движение Генриха Натановича, сказала со
  вздохом:
   - А если бы с тобой случился инсульт? Ты думаешь, это игрушки?
   - Нет, - сказал Подольский. - Не игрушки. Я получил новую информацию,
  посмотри, там есть данные по твоему минус первому "я".
   - Сейчас, - сказала Раскина, усаживаясь за пульт в двух шагах от
  Генриха Натановича. - У меня все болит после вчерашнего, - сообщила она с
  удовольствием, - по мне будто трактор проехал.
   Генриха Натановича всегда - с той первой ночи - поражала способность
  Наташи открыто обсуждать интимные детали. Сам он этого не выносил, все, что
  происходило между ним и женщиной, любой, пусть даже самой подзаборной, из
  конторы "Всегда к услугам", составляло тайну, точнее - таинство, тем и было
  ценно для жизненного опыта, личного, а не общественного... Наташа была
  другой, будто они поменялись ролями: он в этом партнерстве играл женскую
  партию, а она - мужскую. Играла и бравировала этим.
   - Тебе было хорошо? - спросил он, сделав над собой усилие. Он знал:
  Наташа хотела услышать именно этот вопрос.
   - О-о! - застонала она, полузакрыв глаза. Интересно, - подумал Генрих
  Натанович, - что она вспоминает: слова или ощущения?
   - Я заказала столик в "Антарктике", - сообщила Наташа.