ии невиновности, но сыщику важно услышать от задержанного: "Да, я
  это сделал", чем бы потом ни обернулось расследование.
   - Кто, кто... - пробормотал раввин. - Никто, как я теперь понимаю! -
  неожиданно озлился он. - Но еще вчера я думал... Впрочем, давайте-ка я,
  наконец, объясню вам все в деталях.
   - Могли бы и раньше, - вздохнул Аркадий.
   - Нет, - возразил Чухновский. - Если бы я вчера начал говорить вам о
  смысле обряда пульса денура и о том, как на самом деле понимаю гибель
  Подольского, кем бы вы меня сочли, уважаемый?
   - Он бы вас записал в свидетели, пытающиеся помешать процессу
  расследования, - вместо Аркадия ответил Виктор.
   - М... ну, вам виднее. Так о чем я? Подольский впервые пришел в
  синагогу год назад...
   - Можете опустить ваши первые беседы, - сказал Виктор. - Это уже
  записано, давайте сразу со второй половины.
   - Со второй... - с сомнением сказал раввин. - Ну хорошо, хотя... -
  Чухновский принял, видимо, для себя какое-то решение, и речь его потекла
  плавно, даже монотонно, будто рассказ свой он записал много дней назад и
  сейчас зачитывал вслух.
   - Не нужно было быть большим психологом, чтобы понять: Генрих Натанович
  приходил в синагогу не потому, что хотел возвратиться к религии. И не
  потому, что хотел побыть в компании евреев. Полгода мы рассуждали о Торе, о
  противоречиях, которые якобы содержатся в Книге, сначала я разъяснял ему
  суть, потом он разъяснял суть мне... Как понимал,