л, конечно. Беседовали мы и о
  жизни. Я понял его: это был человек, беспросветно одинокий. Не в физическом
  смысле, если вы понимаете, что я хочу сказать. Он остался бы одиноким даже в
  том случае, если бы был женат и окружен сонмом детишек. Разговаривая со
  мной, даже споря, даже выходя из себя, даже на крике, он оставался в глубине
  души холоден, одинок и расчетлив, это было в его глазах. О смерти своего
  предка он рассказал мне как бы походя, но его поза, напряжение, неожиданно
  возникшее в голосе, взгляд показали мне, что он к этому рассказу подбирался,
  как подбирается следователь к вопросу, который должен решить исход дела.
  Между нами установились достаточно доверительные отношения, но в тот вечер я
  торопился на молитву, и Генрих Натанович знал, что я тороплюсь. Возможно, он
  специально выбрал именно этот момент, чтобы рассказать свою историю. Как бы
  то ни было, я спросил:
   "Почему вас волнует это старое преступление?"
   "Загадка, - ответил он. - Эта загадка кажется мне интереснее, чем все
  закрученные детективные истории..."
   "Вы любите детективы?" - удивился я, поскольку предыдущие наши беседы
  заставляли скорее предположить обратное.
   "Нет", - сказал он и, помолчав, добавил: "Здесь другая загадка".
   На следующий вечер Генрих Натанович пришел раньше обычного, и мы
  беседовали о сотворении мира. Его интересовала старая, но так и не решенная
  проблема: как снять противоречие между наукой, полагаающей, что Вселенная в
  ее нынешнем виде существует около