идеями инкарнации
  Леграна-Ростоцкого, есть там и от старых авторов - от Рериха, к примеру, и
  из индуистской философии тоже... Неважно, тут много чего намешано... И
  месяца два назад я сумел таки войти - ненадолго, впрочем, и очень спонтанно
  - в одну из собственных инкарнаций".
   Тут я прервал Подольского, потому что, во-первых, мне нужно было идти
  на молитву, а во-вторых, я понимал, что услышу сейчас историю, которая может
  противоречить моим представлениям о мире и человеческой сути. Я знал, что
  все равно выслушаю эту историю, ведь Подольский пришел ко мне с определенной
  целью, но мне хотелось сначала поразмыслить над его признанием и сделать для
  себя кое-какие выводы. Должно быть, Подольский тоже чувствовал, что детали
  нужно отложить на потом. Во всяком случае, он не выразил неудовольствия,
  когда я попросил его перенести продолжение разговора на другой день.
   Раввин замолчал и о чем-то задумался. Может, просто вспоминал детали.
  Аркадий приподнялся и облокотился на руку, рассказ Чухновского его
  загипнотизировал, хотя ему казалось, что он знает этот рассказ до конца и
  может изложить последовавшие затем события вместо раввина и, возможно, даже
  лучше, чем это сделал бы Чухновский, человек умный, но интерпретировавший
  происходившее в пределах своей концепции, не имевшей ничего общего с
  принципами формального расследования.
   Почему мне это известно? - подумал Аркадий. Мысль показалась странной:
  он знал, что ему известно все, но понятия