о темно, и я не стал
  включать свет. Почему - не знаю. На дальней стене... кафельная стена белого
  цвета, хороший экран... я неожиданно увидел лицо... черно-белое, как в кино
  прошлого века. Я подумал, что это игра света и тени - все равно что узнать
  воздушный корабль в летящем в высоте облаке... Это было лицо Генриха
  Натановича Подольского.
   - Внимание, - прервал Виктор, - этот момент имеет важное значение,
  прошу повторить: когда ты понял, что возникшее на экране лицо является лицом
  убитого в ту ночь Генриха Подольского?
   - Когда понял... - растерянно повторил Аркадий. Имел ли он основание
  заявлять твердо, что видел обращенное к нему лицо именно Подольского, а не
  чье-то иное, а может, и вообще не лицо, поскольку в темноте можно было лишь
  угадывать, но не видеть, воображать, но не фиксировать?
   - Я понял это только сейчас, - сказал Аркадий. - Но уверен, что не
  ошибаюсь.
   Он почему-то действительно был в этом уверен, как и в том, что,
  приблизившись к стене, протянул к изображению руку, но лицо исказилось будто
  от неожиданной боли и начало сминаться подобно горящей бумаге.
   Виктор смотрел Аркадию в глаза. Молчание затягивалось, Хрусталев не
  собирался комментировать сказанное, он просто ждал продолжения.
   А продолжения не было. Гипнотическая установка вызвала
  ответ-воспоминание. Ответ был дан, воспоминание застопорилось и, не получив
  нового побуждающего импульса, начало расплываться. Аркадий хотел сказать
  Виктору: