тьме ладонь Аркадия и испугался. Господи, как же
  он испугался! Подольский упал на колени и протянул вперед руки, отталкивая
  пламенную печать, но не умея этого сделать, поскольку - Аркадий это понимал,
  а Подольский понять не мог - мир существовал сейчас и здесь как бы в двух
  плоскостях. В мире раскаленной ладони Аркадия "сейчас" и "здесь" были
  другими, но через мгновение плоскости должны были пересечься - вне желания
  Подольского и вне желания Аркадия изменить ситуацию - и жизни Генриха
  Натановича должен был прийти конец, которого он желал сам и которого сейчас
  так боялся, потому что, желая и призывая Божью кару на убийцу предка, он не
  верил в ее реальность. Для Подольского обряд и молитва, произнесенные
  раввином, были и оставались только обрядом и молитвой.
   Чего он ждал от них? И что получил?
   Ладонь Аркадия двигалась теперь, будто тяжелый поезд, подходивший к
  станции. Еще чуть-чуть, медленнее, еще медленнее...
   Все.
   Кожа на лице Генриха Натановича Подольского была холодной и влажной. Он
  плакал? Влага испарилась мгновенно, кожа зашипела, ткань обуглилась, хрип,
  раздавшийся в комнате, не был хрипом живого существа, так хрипит душа,
  проносящаяся в темном туннеле навстречу свету, которого на самом деле нет,
  потому что это всего лишь угасание клеток, не получающих кислорода.
   Подольский умер прежде, чем его тело мешком повалилось на пол. Рука
  инстинктивно вцепилась в ножку кровати.
   В следующее мгновение жар в ладони исчез,