, чем это
  закончится, - он хотел выговориться и поплакать. О деле поплакать, которому
  отдал жизнь, а вовсе не о самой жизни.
   А Хана плакала именно о жизни.
   В ту ночь она слегла, жалуясь на жжение в левой стороне груди, Шмуль
  поднял с постели Шимона Капытника, врача, пользовавшего семью Шнайдеров
  много лет, и Шимон, кряхтя, явился, но, увидев больные глаза Ханы, сразу же
  проснулся и сидел до утра, не умея ничем помочь, разве что разговорами да
  какими-то пилюлями и компрессами, которые помогали, как мертвому припарки.
  Ученых слов, сказанных Шимоном, Шмуль не запомнил, уяснил только, что с
  сердцем очень плохо, и Господь сам решит, что нужно делать в такой ситуации.
   Господь решал почти сутки и прибрал Хану к себе в самом начале субботы,
  когда на небе уже зажглись первые звезды. "Очень неудачно", - сказал
  потрясенный Шимон, закрывая покойнице глаза. Конечно, Хана ушла не вовремя,
  теперь ей предстояло лежать на этой кровати до исхода субботы, а на деле -
  до воскресного утра, потому что ночью раввин Иегуда Гиль не станет читать
  кадиш.
   Шмуль сидел больше суток у тела жены, не вставая даже по нужде. А потом
  взял револьвер и пошел к Абраму. Он не соображал, что делает, в мыслях было
  одно: убить негодяя. Кто-то должен был ответить перед Господом за смерть
  Ханы, и на половине пути до дома Абрама Шмуль понял, что этим кем-то должен
  быть он сам, а вовсе не подлец Подольский.
   Когда Хану несли на кладбище, хлынул дождь, все промокли, Шмуль,