не
  пожелавший встать под зонт, схватил воспаление легких, и это, как ни
  странно, спасло его тогда от помешательства. Жаль. Помешательство стало бы
  для него спасением, потому что тогда он не думал бы сейчас ни о погубленном
  деле, ни о прошедшей без толку жизни, ни о том, что, если он наложит на себя
  руки, то хуже всех придется дочери его Хаве.
   А что оставалось делать?
   Ничего.
   У самоубийц нет логики. Какая может быть логика в поведении человека,
  отринувшего этот мир? Жизнь принадлежит Творцу, и лишь Он может взять ее. Но
  если ты не видишь света вокруг, если не знаешь, как жить и зачем, - разве
  это твое личное знание, твоя истина и твое решение? Разве это не Творец
  вкладывает в голову мысли, не свойственные тебе-прежнему? И значит, это не
  твое, а Его решение, и жизнью своей ты распоряжаешься не потому, что
  нарушаешь волю Его, но как раз наоборот - потому что стремишься выполнить
  Его волю, высказанную ясно и однозначно. Если Творец говорит "сделай так", -
  нужно делать.
   Шмуль перекинул веревку через крюк в потолке, сделал петлю, придвинул
  старый табурет, будто нарочно оставленный когда-то в темном углу кладовой.
  Все казалось непрочным - веревка, которая порвется, табурет, который
  непременно сломается, если на него встать обеими ногами... Но самым
  непрочным был мир вокруг, и Шмуль знал, что, если остаться в этом мире, то
  все вокруг расползется, растает; веревка выглядела прочнее, чем дом, уже ему
  не принадлежащий, улица,