а, он сломал мне жизнь, и я хотел его убить, но мне это было не нужно,
  потому что больше всего я не желал опять иметь с ним дело, а это непременно
  произошло бы, если... Что? (Послышалось чье-то бормотание, видимо, Виктор
  задал вопрос, но звук его голоса плохо ложился в микрофон, вмонтированный в
  клапан кармана.) Нет, я был всего лишь орудием. Чьим? Не знаю... Но он
  правильно выбрал время - тридцать дней после моей смерти. Что? (Опять
  неразборчивое бормотание) Нет. Нет. Нет! Не могу больше!"
   Щелчок. Тишина.
   - Это говорил я? - удивленно спросил Аркадий, хотя ответ был очевиден.
   - Ты, - буркнул Виктор. - Сначала ты рассказал о том, как Шмуль вешался
  в своей кладовке... Это ты помнишь?
   - Конечно, очень ясная картина, и все, что он при этом думал...
   - А потом ты оказался в лаборатории вместе с Раскиной, что-то там
  произошло, чего нет в записи, ты опять провалился и сказал то, что сейчас
  услышал.
   - Не помню, - покачал головой Аркадий. - У меня... Да, я провалился во
  второй раз, но что было тогда - не помню. Что-то... Нет. Я подумал, что ты
  поставил блок...
   - Зачем? - жестко спросил Виктор. Хрусталев очень серьезно относился к
  процедурной стороне любого допроса и, конечно, даже мысль о том, что он мог
  выйти за пределы дозволенного, показалась ему нелепой или даже
  провокационной. - Ты же понимаешь, что я не мог этого сделать.
   - Значит, блок могла поставить Раскина, - приходя понемногу в себя и
  начиная рассуждать