то в той жизни, которую я назвал жизнью
  "за тоннелем", он умер мальчиком; может, от рака, может, даже от СПИДа-б,
  как родители Генриха Подольского. Суждено ли ему здесь всегда (вечность?)
  оставаться мальчишкой, или он будет расти, мужать... и что же? Станет
  стариком и умрет?
   Предположение было нелепым, я понимал, что оно нелепо и бессмысленно.
  Тогда что же? Вечный мальчик? И его минует любовь? Ведь у Ормузда только
  тело ребенка, а рассуждает он, как взрослый мужчина, и не может рассуждать
  иначе, поскольку избрал для себя нелегкую долю Учителя.
   С другой стороны, чему он должен учить приходящих, если каждый из них,
  появившись в этом мире, знал - не мог не знать! - практически все, что нужно
  для жизни. Это инстинкт, умение подсознания, ему невозможно обучить. Никто
  не учит младенца кричать от голода и сосать материнскую грудь. Задавая
  любой, с моей точки зрения невинный вопрос, я рисковал вызвать у Ормузда
  реакцию не просто удивления, но крайней степени непонимания.
   Покидая дом Ученого, я совершил очередную глупость - прошел сквозь
  стену, не поняв, что сделана она не из камня, а из отработанных мыслей
  самого Минозиса. Оказавшись на площади, я ервым делом обратился к Ормузду:
   - Ученый посоветовал мне покинуть Землю. Но есть трудность. Я забыл,
  как это делается.
   Ответ показался мне странным и не по делу:
   - Подумай о хорошем, Ариман. Если ты не забыл, как делается и это.
   - Извини, Ормузд, - подумал я, - я был груб