иные нарушения и иные законы, - прервал я мальчишку. -
  Человек убивал другого человека и скрывался. А я его искал. Жил в большом
  городе - он называется Москва.
   - Москва? - не удержался Ормузд. - Знаю Москву. Это отсюда в трех
  полетах мысли.
   - Здесь есть Москва? - поразился я. - И что значит - три полета мысли?
  Не отвечай, - прервал я себя. - Я закончу рассказ, а потом ты скажешь, что
  об этом думаешь.
   Ормузд кивнул и действительно ни разу меня не перебил. Он не понимал и
  пятой части того, что я рассказывал. Он не понимал слов ("Что такое
  стереовизор? - бормотал он мысленно. - Что такое СПИД-б?"), он не понимал
  поступков ("Что значит - убить?"), и многих мотивов он не понимал тоже ("Что
  значит - подсидеть человека?"). Мне было все равно, я должен был, раз уж
  начал, выделить, выдавить из себя свою память, освободить место для чего-то,
  что мне было совершенно необходимо здесь.
   Я перешел к моему последнему делу - расследованию убийства Генриха
  Подольского. Мои предыдущие воспоминания были вынужденно отрывочными -
  попробуйте вспомнить последовательно и без лакун собственную жизнь с
  младенчества и до смерти! - и лишь последний день я помнил с четкостью и
  последовательностью, больше характерной не для памяти, а для биографического
  фильма.
   - Ты знаешь, - закончил я свой рассказ-мемуар, - я ведь был атеистом. В
  России это сейчас... ну, точнее - тогда... в общем, в России это не так
  модно, как было, скажем, в начале