он тяготения. Там, где ты обитал... ну, в той Москве... ты сам
  сказал, что учился в школе. Должен был изучать хотя бы закон притяжения
  предметов и идей! Это же элементарно!
   - Все тела притягиваются Землей, - сказал я, - но не проваливаются же
  сквозь твердый пол!
   Ормузд похлопал по доскам рукой.
   - Твердый, да, - сказал он, - но мысль обладает массой и,
  следовательно, имеет такое же ускорение свободного падения, как...
   - Извини, - прервал я Ормузда, злясь на себя. - Боюсь, мне никогда не
  понять... Я чужой здесь. Я чужой здесь. Я чужой...
   Должно быть, у меня началась истерика. Я бросался на стены, и они,
  будто живые, шахарались от меня, я хотел вышвырнуть Ормузда вон, и он
  спрятался, хотя в комнате не было ни одного места, где мог бы схорониться
  даже мышонок. Я хотел разбить голову если не о стену, то о край стола, и
  действительно набил на темени основательную шишку, но потом ощутил, как
  воздух вокруг загустел, а материальные предметы, напротив, размягчились, и
  комната стала напоминать палату психушки с поролоновыми стенами, у меня
  мелькнула мысль о том, что, возможно, все так и есть - я сошел с ума, и этот
  проклятый эпизод с убийствами Подольского, и Мельникова, и Алены, и
  Раскиной, и Абрама, наконец, привиделись мне в горячечном бреду, а теперь я
  начинаю приходить в себя в палате для душевнобольных, вот почему мне так
  тяжко, а Ормузд, несносный мальчишка, - всего лишь моя овеществленная
  совесть