й мысли, моего
  личного желания? Впрочем, себя я узнал бы. На меня рухнула из света чужая
  боль, и я впервые ощутил, что в этом, как мне до сих пор казалось,
  благополучном мире, есть такое страдание, какого лично я выдержать бы не
  смог.
   Нет! Не хочу! И с меня содрало кожу - волна была не просто ледяной, это
  был холод гораздо ниже абсолютного нуля, и пусть мне не говорят, что такого
  не бывает в природе. В природе бывает все, и особенно - если это дается нам
  в ощущениях.
   Не хочу!
   Но и я не хотел жить в чужом страдании. С меня достаточно собственного.
  Чужое страдание прилипчиво, и я ощутил это на себе, потому что вопль этот -
  "Не хочу!" - мне пришлось отдирать от собственной кожи. Ужасное чувство,
  будто за тебя цепляются детские ручонки, и ты бьешь их наотмашь, а они
  цепляются опять, и нет этому конца...
   Я все-таки выплыл, закачался на спокойной волне и неожиданно понял, что
  стал собой. Свет, окружавший меня, померк, я был там, где боялся оказаться с
  самого начала - в пустоте, черноте, невидимости, гулкости, глубине и
  бесконечной отрешенности пространства. Лишь одна звезда светилась в нем, и
  один луч тянулся ко мне от этой звезды.
   - Поздравляю, - сказал голос Антарма. Следователь говорил так, будто
  находился рядом со мной, но я его не видел, а вытянув руки, не ощутил ничего
  - даже пустоты, если только такое возможно.
   - Поздравляю, - повторил Антарм. - Вы неплохо справились с ускорением,
  Ариман. Теперь держите направление.