ацию проводили муровские оперативники в этом районе,
  угрозыск не обязан был делиться планами с кем бы то ни было, да и не делал
  этого никогда, что частенько приводило к конфликтам с дорожной полицией,
  вынужденной вмешиваться в разборки, не имевшие к ней никакого отношения.
   Кусты оказались высокими, но колючими. Виктор зашипел от боли, опустил
  раввина, склонился над ним, и маска равнодушия медленно - слишком медленно,
  как мне казалось, - начала стираться с его лица.
   - Виктор! - позвал я опять, уже уверенный в том, что Хрусталев меня не
  услышит.
   - Что? - сказал он, вздрогнув, и посмотрел в мою сторону. Меня
  Хрусталев не видел - в мыслях его возникло воспоминание, видение, образ, и
  Виктор не понимал, почему вспомнил об Аркадии Винокуре именно сейчас, когда
  оставшаяся жизнь измерялась в лучшем случае минутами?
   Чухновский оказался более доступен контакту. Сознание его рвалось к
  свету сквозь многочисленные болевые блоки, поставленные шокатором. Личность
  раввина распадалась и собиралась вновь, чтобы взять очередную преграду, и я
  попытался помочь. Виктору я не мог помочь ничем, потому что сознание его
  слишком сильно зависело от состояния физического тела, а Чухновский был от
  реальности временно отключен, и общение наше могло происходить в
  нематериальной сути наших личностей, соприкоснувшихся друг с другом. Он, как
  и Хрусталев, не мог меня видеть, но, в отличие от Виктора, способен был -
  хотя бы в силу своей профессии - принять