моей ладони, как с шипением лопается кожа, и
  сердце не в силах вынести кошмара, оно раздувается от ужаса и застывает, и
  все кончено, тело Виктора падает головой вниз в колючий кустарник, сверху
  кажется, что человек потерял сознание, а может и умер, значит, он не опасен,
  и можно взяться за второго, этого религиозного еврея, который стоит на
  коленях и грозит небу немощным кулаком.
   - Это не больно, - сказал я раввину, солгав, чтобы он раньше времени не
  потерял сознания от страха. Я знал, что он меня не услышит, но надеялся на
  подсознательный отклик, всегда гораздо более естественный, чем любая мысль
  или действие, вызванные внешним раздражителем.
   Чухновский услышал, и я замер, пораженный силой его сознания, его веры
  и его блаженства в этот последний для него миг на земле.
   - Это не больно, - повторил раввин и протянул руку туда, где, как ему
  казалось, находилась в воздухе моя невидимая глазу суть. - Творец
  наказывает, и Творец прощает. И прощение, и наказание - суть одна. Одна суть
  - спасение.
   Чухновский - я ощущал это - действительно находился сейчас в таком
  состоянии, когда боль становилась символом, не имея над организмом никакой
  власти. Экстаз? Я бы назвал это иначе. Вера. Этот человек действительно
  верил. В Него. В Его силу. В Его власть, в Его право карать и миловать, и
  оставлять на долю человека право отделять милость от кары.
   Когда черный след ладони проступил на лице раввина, выталкивая душу из
  ее оболочки, на тлевших