я кровать, комод с резными выдвижными ящиками, два стула с
  гнутыми спинками, посреди комнаты стоит старик в странном балахоне, который,
  скорее всего, - просто большая ночная рубаха. Колпака не хватает, чтобы
  старик стал похож на изображение со старинных литографий.
   Он смотрит на меня и говорит с ненавистью:
   "Зачем ты пришел? Почему тебе не сидится на том свете?"
   Свой голос я не узнаю, он изменился, стал высоким, даже свистящим, я
  никогда так не говорил, но сейчас произношу этим не своим голосом:
   "Пульса денура. Удар огнем".
   Старик отступает к столику, стоящему у кровати. На столе - большая
  керосиновая лампа под абажуром, мне воображается, что Абрам Подольский
  швырнет этот агрегат в меня, керосин разольется и вспыхнет, мне-то все
  равно, но квартира сгорит дотла.
   "Ты всегда был дураком", - неожиданно спокойным голосом произносит
  Абрам, и только теперь я ощущаю мимолетное удивление. Абрам Подольский?
  Предок Генриха Натановича, странную смерть которого биохимик пытался
  расследовать, изучая собственные инкарнации? Если передо мной действительно
  Абрам, то кто я?
   Воспоминание пульсировало во мне, становилось то ярче, то тусклее,
  отдельные слова высвечивались, другие пропадали, я не воспринимал их, только
  движения губ:
   "...Отнял дело и погубил... Того стоишь... Что ты мог..."
   И последние слова Абрама:
   "Надоел ты мне и при жизни. Уходи".
   "Ты безразличен мне, - я опять не узнал свой голос. - Я