айором внутренних войск
  Метальниковым. Способ, использованный Винокуром для убийства этих людей,
  изучается. Когда я обвинил Винокура на основании собранных мной убедительных
  улик, он предпочел покончить с собой...
   Может быть, Виктор и должен был говорить именно так? В конце концов, я
  был мертв, а ему престояло жить, и то, что он продолжал расследование после
  передачи МУРу всех обстоятельств дела, должно было реабилитировать
  Хрусталева в моих глазах. И разве не сделал он в конце концов правильного
  вывода? И разве наша встреча на подмосковном холме и сама смерть Виктора не
  была убедительным доказательством чистоты его намерений по отношению ко мне?
  Но все равно я не мог простить ему обвинения, при том даже, что Виктор был
  прав: да, я убил этих людей.
   Все было так, и все было совершенно иначе. Неужели Виктор в первые часы
  после моей смерти был настолько слеп, что не видел правды если не такой,
  какая она была на самом деле, то хотя бы не такой, какой она никогда не
  была?
   И еще Виктор вспомнил. Через год после того, как я поступил на работу в
  "Феникс" Хрусталев поручил мне внешнее наблюдение за неким Михаилом
  Щепетовым, подозреваемым в том, что он убил жену и тещу и расчленил их
  трупы, спрятав их в канализационном колодце на перекрестке улиц Волошина и
  Кайменова. К нам обратилась сестра убитой, женщина состоятельная, и Виктор
  (это я помнил и сам) слупил с нее не только сумму обычного гонорара, но и не
  положенные для данной категории