ел больше никогда.
   Я обернулся, воображая, что сейчас увижу маму с картофелечисткой в
  руке, и отца, разжигавшего пламя от падавших с солнца закатных искр. Темный
  женский силуэт на фоне уже темного восточного неба был знаком мне настолько,
  что я ошибся:
   - Мама, - сказал я и понял - это была Алена.
   - Алена, - сказал я, - почему ты...
   Я не договорил. Я был еще мальчиком и не знал женщин, кроме собственной
  матери, которую, конечно, не знал тоже - разве только ее любовь ко мне, ту
  часть ее сути, что была обращена в мою сторону и доступна моему детскому
  сознанию. Но я был и собой - человеком, знавшим, что умирает во второй раз.
  Я хотел спросить у Алены, почему в этот момент она оставила меня, стояла
  рядом, смотрела...
   Нет, это было всего лишь отражение в зеркале неба. Мы были вместе, и
  когда солнце взорвалось, а раскаленные ошметки светила впились мне в мозг, я
  знал, что и в новом мире мы с Аленой будем вместе. Теперь - навсегда.
   Почему я был так уверен в этом? Почему я вообще был уверен в том, что
  смерть - всего лишь переход из мира в мир?
   - Барух ата адонай... - я узнал голос Виктора, а голос раввина
  Чухновского повторил:
   - Благословен будь, господь наш...
   Последним усилием я попытался дотянуться до этих голосов, оставшихся на
  самом деле лишь на дне моей памяти, но сил было недостаточно.
   Я умер, и последним моим ощущением был запах цветов акации: запах мамы,
  запах Алены, запах любви. А последней мыслью - сожаление