Ормузд знал, как сделать, чтобы стало еще лучше. Но
  думал он о тех, кто во мраке, их было уже не трое, а пятеро, и вот-вот
  должен был возникнуть шестой. Они там были, и их не было, потому что мысль
  без тела, сознание без движения - еще не сущности, а только зародыши,
  ждущие, когда их введут в мир.
   Но Ариман бубнил над ухом о том, что влаги слишком много, и Ормузд
  отделил воду от суши, как отделяют правую руку от левой, если они сцеплены в
  пожатии.
   И стало так.
   Влага превратилась в реку, пересекавшую твердь, - вода вытекала из
  мрака и во мрак сливалась. Вода была прозрачной, и сквозь нее был виден
  песок. Казалось, что песчинки, лежавшие на дне, увеличились в размерах,
  Ариман смотрел, не мог насмотреться, и что-то рождалось в нем, чего он не
  мог определить. Тоска? Желание несбыточного? Он подбирал слово, и оно
  нашлось, хотя Ариман и не понимал точно его значения. Слово было: память.
   - Я ничего не помню, - сказал Ариман. - Ничего. А ведь было так много.
   - Память, - повторил Ормузд. Но думать об этом он сейчас не хотел, да и
  не мог, потому что события происходили с возраставшей скоростью, и Ормузд
  боялся утратить над ними контроль. Он слышал, как позади него Ариман опустил
  в воду ладонь, и возник звук - первый звук в этом мире, слабый булькающий
  звук, аналога которому Ормузд не знал. А за краем тверди, во мраке, родилась
  седьмая душа, сразу следом - восьмая, и та, что возникла первой, уже
  поднялась почти до уровня,