длежавшего.
   Единственное, что она знала и без подсказки Аримана, - не нужен ей
  Метальников, никогда она его не любила, и в памяти этой любви быть не может.
  И не должно.
   Ариман улыбнулся. Воспоминания его проявлялись тонкими струйками
  тумана, будто забытый сигаретный дым, и перетекали к тому, кому должны были
  принадлежать.
   В памяти Генриха возникли картины, которых он не мог видеть и помнить.
  Его тело, лежавшее на ковре. Черное лицо с отпечатком "ладони дьявола". И
  все, что Аркадию удалось в те дни узнать о Подольском от его кузена Льва, и
  от раввина, и от Раскиной, и из личного дела на фирме... Не так уж много для
  понимания собственной сути, но подсозание помогло, к памяти добавился
  характер, а инстинкты довершили формирование личности.
   Хрусталеву Ариман мог сказать куда больше. Впрочем, что могли добавить
  к пониманию личности воспоминания о совместно проведенных операциях и о
  дискуссиях, касавшихся, в основном, предметов вовсе не духовных, а сугубо
  прагматических, вроде изменения цен на энергокапсулы? Даже о будущем
  собственной страны они почти не вели откровенных бесед - Ариман помнил, что
  не стремился к таким разговорам, даже уклонялся от них при каждом случае,
  поскольку будущее казалось ему абсолютно непредсказуемым в той России, в
  которой они жили.
   Пинхас Чухновский, поставив лицо струйке памяти, увидел себя глазами
  Аримана - нет, Аркадия, таким было тогда его имя - в комнате, где на полках
  стояли старинные, в