переплетах, религиозные книги, и беседы свои с
  сыщиком вспомнил, но к пониманию собственной сути это почти ничего не
  добавило. Память о житейском - а что еще мог сообщить Ариман? - не могла
  помочь, и это знание бывший раввин отогнал, как отгоняют дурно пахнущую
  струю сигаретного дыма. Он не терпел, когда в его присутствии курили, он
  мучился от этого, он и сейчас мучился от воспоминаний, которые ему навязывал
  Ариман, он не хотел их, он желал служить Господу так, как того требовал
  струившийся вокруг Свет, а не так, как привык это делать когда-то в мире,
  мало приспособленном к принятию Божественного.
   Примерно с такими же мыслями отогнал чужие воспоминания и Абрам
  Подольский. Он не помнил себя, но знал, что таким, каким представлялся
  Ариману, он быть не мог. И не хотел. Абрам повернулся к Ариману спиной, дав
  понять, что не желает ни слышать, ни видеть, ни ощущать, ни - тем более -
  воспринимать. И струйка воспоминаний протекла мимо, слившись с голубизной
  света.
   Метальникову Ариман не мог сказать ничего. Он не знал этого человека,
  он не помнил их встреч, заставил себя их забыть - надежно, навсегда.
  Метальников мешал, он стоял между ним и женой, только эту память и несла в
  себе тоненькая струйка мысли, почти невидимая, темная и прерывистая.
   Метальников, отдавший всю энергию своей памяти в битве с Учеными, знал
  о своем поступке не больше, чем о том, кем был в материальном мире, и кем
  для него была когда-то эта женщина,