продолжала нагреваться и заливала глаза, а погружаться он не
  хотел, боялся, что не выплывет. Он работал плавниками так, как никогда в
  жизни, но все равно лава настигала его, и он проклинал свое тело, неуклюжее
  и не способное противостоять стихиям. Почему он такой? Почему он не родился
  одним из тех существ, что стояли на берегу, на вершинах скал, на плоской
  площадке у входа в бухту - везде, везде? Они провожали его криками,
  размахивали своими палками, так досаждавшими ему, они готовы были убить его
  прежде, чем это сделает лава, если он свернет с начертанной ими дороги... За
  что? Они кричат: "Левиафан! Левиафан!" и сами не понимают смысла. Они...
   И еще Антарм вспомнил себя таким, каким никогда не был. Мог быть, но не
  стал. Мог стать, но не успел. Это и не воспоминание было, а предвидение о
  собственном существовании в грядущем воплощении, которого уже быть не могло.
  Воспоминание-предвидение никогда не всплыло бы в его сознании, если бы
  давление эмоций Вдохновенного-Ищущего-Невозможного, оказалось не таким
  мощным, способным возбудить память не только о прошлых инкарнациях, но и о
  будущих.
   Антарм вспомнил о том, что вернет давнее свое имя - Антей. И будет
  Ученым, и получит способность создавать из мысли и душевных переживаний
  новые Вселенные, где материя будет значить не больше, чем утренний вздох
  пробуждения. Он будет нырять в собственное "я", как в бездну, и обретать
  сознание мира, он почувствует, как в нем рождаются и гибнут