ра, стесненный, поскольку мысль, которую
  он хотел высказать, самому ему казалась не вполне продуманной. - Если здесь
  нет пригодных для нас идей, нужно извлечь их из собственной памяти.
   - У нас нет собственной памяти, - буркнул Абрам Подольский. - Я не
  знаю, кем был в той жизни, но чувствую, что ничего из того, что мне сейчас
  приходит в голову, я знать не мог.
   - А что тебе приходит... - начал было Ариман и подавил свою мысль, как
  замолчали и все остальные, погрузившись в мир, то ли созданный воображением
  Абрама, то ли действительно возникший цельной картиной в его сознании.
   Высокая узкая комната, мозаика, выложенная из сотен цветных стеклышек,
  изображает всадника на белом коне. Всадник в латах поднял над головой копье
  и готов бросить его... куда? В пустоту? В стену? В невидимого врага?
   Абрам стоит у книжного стеллажа, протянувшегося вдоль стены,
  противоположной большому окну, сквозь которое ничего нельзя разглядеть. Он
  любовно проводит ладонью по корешкам книг - старинных и новых, "Медицинский
  трактат" Ибн-Сины достался ему от прежнего владельца, умершего от странной
  болезни пять лет назад, а "Об обращении небесных сфер" некоего Коперника он
  поставил на полку только вчера. Еще и не прочитал толком, только перелистал,
  порадовался бы приобретению, но не стоил автор того, чтобы его труд
  доставлял удовольствие одним своим присутствием на полке книгочея. Если
  поразмыслить, то легко доказать этому польскому выскочке, что рассуждения
  его