ыдался
  очень прохладным, хотя в августе здесь обычно парило, особенно, как сейчас,
  в предвечерние часы. Трава была теплой, потому что несколько минут назад по
  холму прошелся широкий луч "грелки", противник ссыпался отсюда, как горох, и
  Генрих, приподнявшись на локте, видел трупы, валявшиеся в "свободных
  художественных позах" (это была фраза из лексикона майора Зараева, который
  на гражданке малевал объявления в интернет-пространствах по заказам давно
  уже прогоревших фирм-провайдеров).
   Страха не было. Даже волнения не было никакого, хотя Генрих понимал,
  что почти непременно еще до заката сам станет таким же трупом и тоже будет
  валяться - не лежать, а именно валяться - на склоне этого или соседнего
  холма. Конечно, не будь "присказки", он наверняка сейчас обмочился бы от
  ужаса и вжался в траву, и не поднимал бы головы, и вообще ни о чем не думал
  бы, кроме одного: "Мама! Забери меня отсюда!"
   Зачем ему все это? Он ведь артистом хотел быть, а не мочильщиком, он
  даже конкурс в Вахтанговское успел выдержать, исполнив перед комиссией три
  монолога подряд - Чацкого, Гамлета и Шмалько (последний по просьбе какого-то
  замухрышки-профессора, желавшего "точно уяснить масштабы молодого
  дарования"). Он успел в первый день сентября прослушать вступительную лекцию
  самого Винникова, великого Винникова, снявшегося в "Чечне", мировом
  голливудском блокбастере, а назавтра его подняли с постели, предъявили
  повестку и повели, мама плакала, отец молчал,