ди из военкомата улыбались
  мрачно, безжалостно и радостно. Мрачно - потому что понимали: с Камы ему,
  скорее всего, не вернуться. Безжалостно - потому что другого выхода у них не
  было: работа есть работа. И радостно, конечно, поскольку их-то эта чаша
  минует, им-то самим, тыловым крысам, не придется вкалывать себе "присказку"
  перед атакой или мочиться от ужаса, если доза окажется слишком маленькой.
   Он выставил вперед хлопушку и, не глядя, нажал на кнопку прицела.
  Оружие в его руках шевельнулось, будто живое, нашло цель, которую он даже не
  видел, и хлопнуло, будто кто-то сильно ударил в ладоши на театральной
  премьере. Он сам так хлопал - до боли, - когда в Малом давали "Зеленую стену
  в белом соусе праха", модернистскую комедию Лисина, от которой одни балдели,
  другие плевались, а третьи, вроде него, бредившего театром, приходили в
  экстаз и ловили каждое слово, каждое движение актеров, каждый выплеск
  декорационной голограммы...
   Вот. Похоже, что луч, пропетляв в высокой траве, поразил-таки цель.
  Вопль, раздавшийся снизу, не оставлял в этом, казалось бы, никаких сомнений.
  Но он-то знал, что вопить мог и вполне живой татарин, изображая раненого, а
  раненых - такой поступил приказ - нужно брать, потому что... Ах, какая
  разница? Он совершенно не помнил и не понимал, почему, черт бы их всех
  задрал, нужно брать раненых и добивать их самому. Ты пойдешь его брать, а
  он, вместо того, чтобы лежать, как положено при лучевом поражении, возьмет
  тебя