олько будучи Ариманом и
  только собрав мысли не менее восьми (а лучше всех десяти) тел, он мог
  почувствовать, ощутить, представить, и, возможно, даже понять ту духовную
  сущность, которая назвала себя Вдохновенным-Ищущим-Невозможного.
   Ариман сцепил двадцать своих ладоней. Все. Теперь хорошо. Миньян готов
  к разговору. "Со Всевышним", - это была сдвоенная мысль Пинхаса и Абрама, и
  Ариман отбросил ее в глубину подсознания, не желая сейчас спорить, по сути,
  с самим собой.
   - Ты слышишь меня? - спросил Ариман пустоту. Трудно говорить, не только
  не видя собеседника, не только не представляя, как он выглядит, но зная
  точно, что собеседник не выглядит никак и не может выглядеть, потому что это
  не материальное существо, а мысль. Идея, существующая сама по себе, сама по
  себе развивающаяся и вольно общающаяся с другими столь же независимыми
  идеями.
   - Ты слышишь меня? - повторил Ариман объединенной мыслью всех десяти
  своих частей и только после этого понял, что задал вопрос неправильно.
  Всемогущий-Ищущий-Невозможного не мог слышать. Скорее всего, в его лексиконе
  и слова такого не было - в духовных мирах, какими их представлял себе Ариман
  (наверняка примитивно, но понимание придет со временем), не было звуков, не
  существовало понятия о слухе и зрении, не могло быть запахов или осязания.
  Вдохновенный-Ищущий-Невозможного никогда не слышал пения птиц, не касался
  холодной ладонью теплого, согретого солнцем, камня, не видел заката на
  берегу Красного моря