ря и наверняка не понял бы ничего, если бы он, Ариман,
  вернувшись в прошлое памятью Аркадия Винокура - своей, по сути, памятью, -
  принялся бы рассказывать о том, как пахнет розарий на углу улиц Штрауса и
  Бережкова в Юго-Восточном анклаве Москвы. Этот запах, казалось, начинал
  ощущаться еще на подлете, в воздухе, даже при закрытых окнах, даже в густом
  вечернем смоге, даже тогда, когда розарий закрывали от нечаянных напастей
  пластиковым колпаком, сквозь который растения глядели вверх, будто из
  тюремной камеры промежуточного режима, где по закону решетки заменялись
  гиберглассом, столь же прочным, как металл, но все-таки менее удручающим
  сознание заключенного.
   Что представлял собой мир Вдохновенного-Ищущего-Невозможного, если там
  не было ничего, что составляло радость жизни Аримана, когда он еще был
  Аркадием, и когда он уже стал собой там, где Ученые начали против него войну
  на уничтожение? Если прав Вдохновенный-Ищущий-Невозможного, война это могла
  продолжиться и сейчас - с абсолютно непредсказуемыми последствиями. Если
  смысл существования этой разумной идеи был действительно в поиске
  невозможного, то вот оно, невозможное, - и пусть забирает, пусть поймет всю
  немыслимость для своего мира и улыбки Даэны, и жесткого взгляда Виктора, и
  тяжелого удара Влада, и пахнущих клеем пальчиков Натальи Раскиной, и
  высокого лба Генриха Подольского, и...
   "Отзовись, - чужая мысль дернулась, будто рыба, попавшая на крючок. - Я
  хочу ощутить