на Ицика и на старую Фейгу, и значит, на Шулю свою любимую тоже, и, скорее
  всего, с Шулей, а не с ее семьей он хотел поквитаться. Да, собирали Шумахеры
  ягоды в панском парке, Боже, какое преступление! Многие так делали, и пока
  никто не попался, хотя сам пан знал - не подозревал, а наверняка знал, не
  дурак же вовсе, - что евреи забирают в его поместье неплохую долю урожая.
  Знал, но ничего не предпринимал, пока никто не был схвачен за руку. Никого
  бы и не схватили, если бы Савва не пошел во дворец и не донес - да, именно
  донес, буду повторять это опять и опять... И тогда пан сделал то, что и без
  того мог, но не собирался, не зверем он был, но его бы не поняли собственные
  слуги, и тогда он сказал...
   Шулю убило не слово, но и слово было причиной. "Еврейка! А ну, иди-ка
  сюда, ну-ка..." Ничего не сказано, и сказано все. Он бы и не знал, что всему
  виной его брат Савва, но нашелся добрый человек, сообщил, а он не поверил и
  сделал глупость - спросил у Станислава, панского егеря, все знавшего, но в
  погроме том не участвовавшего. Тот и сказал.
   И как теперь жить на свете?
   Воспоминание рассыпалось, и Ормузд отбросил его в пустоту, не
  рассчитывая на то, что Вдохновенный-Ищущий-Невозможного поймет
  хитросплетения человеческой мысли. Шар солнца откликнулся долгим звуком:
   - О-о-е-о-е...
   Что-то было сказано, подумано, но слово не прозвучало - в словаре
  Ормузда не было ни нужного понятия, ни аналога его. Ормузд мог только
  наблюдать,