яти Аримана - Аркадия Винокура, -
  и в этих воспоминаниях не было места молитвам. Аркадий помнил, как приходил
  в синагогу, помнил светлый холл и уютное помещение, но слов обращения к Богу
  он, конечно, помнить не мог, разве что проступали из подсознания контурами
  отрывки текстов, слышанных им издали, когда он однажды дожидался раввина,
  чтобы поговорить с ним о деле Подольского. Слова были Аркадию непонятны, но
  и Чухновскому они сейчас говорили не больше. Пустые слова, как скорлупа
  ореха, из которого вынули сердцевину.
   И все-таки Чухновский заговорил, а Абрам Подольский повторял его слова,
  придавая им еще более глубокий смысл. Молитва - единственное, что объединяло
  этих людей в их прежней жизни, и то, что объединяло их еврейских предков, и
  то, что было общим в жизни предков Генриха Подольского и частично даже
  Аркадия Винокура, никогда себя в евреях не числившего, но, видимо, имевшего
  какого-то еврейского предка, посещавшего синагогу, накладывавшего тфилин и
  произносившего "Шма, Исраэль", обращаясь к невидимому и зовущему Иерусалиму.
   Слова звучали вслух, хотя никто не раскрывал рта. Слова возникали в
  подсознании и пробуждали в застывшем свете, висевшем над твердью,
  колебательные процессы, которые вряд ли могли бы быть описаны в терминах
  привычной для Подольского и Раскиной физики. Слова звучали, и странное дело
  - солнце повторяло их, запаздывая на неощутимую для Чухновского долю
  мгновения.
   "Барух ата Адонай элохейну мелех а-олам..."