го давления, занимающиеся одной проблемой. Видя ограниченную
  возможность для сложных сделок или примирения через Конгресс или
  законодательные учреждения, они предъявляют системе требования, по поводу
  которых невозможно вести переговоры. Концепция представительного
  правительства, как последнего маклера, также рушится.
   Уже давно разрушается торговля, решения принимаются со скрипом,
  усиливается паралич представительных институтов, и, вероятно, многие
  решения, которые сейчас принимаются малым количеством псевдопредставителей,
  придется постепенно передать самому электорату. Если наши избранные маклеры
  не могут заключать сделки для нас, нам придется делать это самим. Если
  законы, которые они создают, далеки от [674] нас или не отвечают нашим
  нуждам, нам придется создавать свои собственные. Однако для этого нам
  понадобятся новые институты, а также новые технологии.
   Революционеры Второй волны, которые изобрели сегодняшние институты с
  набором представителей, вполне сознавали вероятность прямой, а не
  представительной демократии. В конституции Французской революции 1793 г.
  были признаки прямой демократии: "сделай сам"(8). Американские революционеры
  знали все о городских ратушах Новой Англии и формировании мелкомасштабного
  органического консенсуса. Позднее в Европе Маркс и его последователи часто
  обращались к Парижской Коммуне как модели участия граждан в создании и
  исполнении законов(9). Но недостатки и ограничения