ал своими длинными ногами, не замечая ни тяжести клади, ни моего бега.
   Шли мы минут двадцать, внезапно нас кто-то окликнул. Флорентиец ответил,
  и я увидел в темноте силуэт лошадей и экипажа. Кучер взял большой чемодан,
  Флорентиец втолкнул меня внутрь, прыгнул сам почти на ходу, - и мы
  понеслись. Много я ездил с тех пор. Ездил и на пожарных лошадях, и на
  рысаках, но этого безумного бега, этой т„мной ночи я не забыл и, очевидно,
  не забуду.
   Панаму мне немедленно пришлось снять; в ушах свистел ветер; лошади
  неслись вскачь. Соображать я ничего не мог. Я помнил только слова
  Флорентийца, его "мужайся" подобно гвоздю вошло в меня. Мы мчались так почти
  час; лошади тяжело дышали и пошли медленнее. Мелькнул ряд домов, деревья, -
  и мы внезапно остановились. "Катастрофа", - подумал я.
   Флорентиец выпрыгнул, схватил чемоданы, как реб„нка высадил меня вместе с
  саквояжем и сказал по-английски: - Скорей бери мою руку.
   Мы перебежали через какой-то двор и увидели бричку, в которую мигом
  взгромоздились. Кучер гикнул, и мы снова помчались.
   Флорентиец о ч„м-то спросил кучера, одетого по-восточному, тот
  успокаивающе что-то объяснял. Я подосадовал на сво„ незнание языка.
   "Вот, и не глух и не нем, а выходит, что и глух и нем", - думал я; и тут
  же дал себе слово выучиться этому проклятому языку.
   - Ничего, - сказал Флорентиец, ласково пожимая мне руку и точно читая мои
  мысли. - Беда невелика, ты можешь выучить ещ„ сто языков. Мы скоро приедем;
  возница сказал, что в следующем