лжно быть, было уже
  довольно позднее утро, и - что меня особенно поразило - в окна стучал частый
  крупный дождь.
   С тех пор как я приехал к брату в К., где летом никогда не бывает дождя и
  о котором мечтаешь, покрытый потом и пылью, как о манне небесной, - это был
  первый дождь.
   Я мигом вскочил и засмеялся, вспомнив, как меня поразила быстрота
  движений Флорентийца, когда он вот так же внезапно сел, проснувшись. И я
  сейчас, точно кот, почуявший мышь, бросился к окну и отд„рнул занавеску.
   Дождь показался мне добрым, родным братом. В его серой пелене был виден
  лес, настоящий зел„ный лес, и не было жары.
   Какая-то нежность к своей родине, даже как бы чуть-чуть раскаяние, что я
  мало ценил е„ до сих пор, с е„ лесами, рощами, зел„ными полями и сочной
  травой, пробежали по мне. Я радовался, что попал снова в свой край, где нет
  серо-ж„лтого ландшафта, одинаково пустынного на десятки в„рст с торчащими,
  как бирюзовые горы, голубыми куполами и минаретами мечетей.
   И как только эта восточная картина мелькнула в мо„м воображении, так
  сразу же встала передо мной и вся цепь событий, людей, отдельных слов и
  небольших эпизодов последних дней.
   Моя радость потускнела, быстрота движений исчезла. Я стал медленно
  одеваться и думать, какой сумбур царит в моей голове. Я положительно не мог
  связать все события в ряд последовательных фактов. И вс„, что было третьего
  дня, вчера или два дня назад, - вс„ сливалось в какой-то большой ком, и я
  даже не вс„ отч„тливо помнил.
   Внезапно в коридоре я