ловил какое-то слово, и тембр голоса опять
  показался мне знакомым.
   "Странно, - подумал я. - Всегда у меня была изумительная память на лица и
  голоса. А теперь и этот дар я, кажется, теряю. Должно быть, проклятая шапка
  дервиша да жара повредили мне не только слух, но и мозги".
   В эту минуту снова дон„сся из коридора баритональный, неповторимо
  красивый голос. Я даже сел от изумления, и всего меня бросило в жар, хотя ни
  о какой жаре и помина не было.
   "Нет, положительно я стал какой-то порченый, как говорил денщик брата, -
  продолжал я думать, утирая пот со лба. - Не может это быть дервиш, который
  дал мне сво„ платье и у которого мы останавливались ночью". Вс„ завертелось
  в моей голове, до физической тошноты, недоумение заполнило меня всего.
   Я думал, что если бы под страхом смертной казни я должен был рассказать в
  эту минуту подробный ход событий, я бы не мог их передать, память моя
  отказывалась логически работать. Я сидел, уныло повесив голову, а в коридоре
  теперь уже явно различал английскую речь - один из голосов принадлежал
  Флорентийцу, а другой был вс„ тот же чудесный металлический баритон,
  ласкающий, мягкий; но, казалось, прибавь этому голосу темперамента, - и он
  может стать грозным, как стихия.
   "Нельзя же так сидеть растерянным мальчиком. Надо выйти и убедиться, кто
  же говорит с Флорентийцем", - продолжал я думать, напрасно стараясь отдать
  себе отч„т, когда точно я видел мнимого дервиша, сколько прошло времени с
  тех пор, мог ли он очутиться здесь сейчас.
   Только