фицерской жизни мне удалось обучить его немногим наукам, которые я сам
  знал. Но манеры и дисциплинированность не пришлось ему привить. Я надеюсь,
  что под вашим просвещ„нным руководством он их приобрет„т.
   Директор подал руку брату, познакомил его с учителем, с любопытством
  разглядывавшим его, и наговорил ему массу комплиментов по поводу моей
  подготовки и блестящих способностей.
   Но в мо„м сердце появилась первая трещинка. Я понял, что осрамил брата.
  Вспомнил, как часто он повторял мне, что надо всегда быть выдержанным и
  тактичным, вдумываться в обстоятельства, отдавать себе отч„т, где ты и кто
  перед тобой, - и только тогда действовать.
   Весь этот эпизод детской жизни мелькнул сейчас передо мной, вызванный
  точно такой же спазмой сердца, которую я испытал тогда. Я встретил впервые
  чужого человека, который стал мне так же дорог и близок, как мой милый брат,
  - и я снова себя почувствовал неумелым реб„нком, не знающим, как подойти к
  чужому человеку, что ему сказать и как себя вести, чтобы выполнить желание
  Флорентийца и доставить ему удовольствие своим поведением... Я стоял в
  коридоре, не решаясь постучаться в соседнее купе, а в моей голове, - точно
  молнией освещенный, - прон„сся этот эпизод моей первой детской бестактности.
   Сжав губы, вспомнил я из письма Али: "превозмогу", - и постучался.
   - Войдите, - услышал я незнакомый мне чужой голос. Я открыл дверь и чуть
  было не убежал назад к Флорентийцу, как когда-то к брату в коридор.
   На диване, друг против друга, сидели рослые